"Кто потерял Украину?" Предварительный взгляд на грядущий политический кризис

Никто точно не знает, как и когда закончится война на Украине. Однако все реалистичные сценарии на сегодняшний день неблагоприятны для Киева. Серьёзные оценки военных, экономических и социально-политических проблем Украины — усугублённых теперь ещё и шокирующим коррупционным скандалом на самом верху государства — различаются лишь по степени пессимизма; положительных среди них нет. Возможное «поражение» Украины будет иметь серьёзные, по крайней мере в восприятии, последствия для европейской безопасности — хотя в этих оценках хватает и преувеличений. Куда более разрушительным может оказаться политическое землетрясение, которое обрушится на и без того надломленную европейскую политику. Это вполне может стать европейской версией ожесточённого американского спора «кто потерял Китай?» после 1949 года.

«Китайский вопрос» стал одним из самых болезненных политических кризисов в Вашингтоне начала холодной войны. Он вспыхнул после того, как коммунисты Мао Цзэдуна выиграли гражданскую войну в Китае у поддерживаемых США националистов Чан Кайши, отступивших на Тайвань. В геополитическом и стратегическом смысле это воспринималось как колоссальная, ничем не смягчённая катастрофа американской политики: поражение Запада, победа «красных», вся Азия — под угрозой. Провал первого порядка.

Но куда глубже была иная проблема: всё это произошло на пике внутреннего напряжения в самих США — в атмосфере паранойи, подозрений в коммунистическом проникновении и нарративов «внутреннего предательства». Это было время маккартизма и «красной угрозы». Падение цивилизационного государства в руки коммунистов неизбежно трактовалось не как результат внутренних процессов разложения в самом Китае, а как следствие американской слабости, наивности — или даже саботажа внутри Госдепартамента. Plus ça change…
То, что начиналось как событие внешней политики, быстро переросло в подобие внутреннего политического трибунала. Мысль о том, что крах Китая мог быть обусловлен более широкими и сложными факторами — в принципе вполне защитимая позиция, — не имела ни малейших шансов. Вместо трезвого анализа ответственности произошедшее было представлено как предотвратимая потеря, а вина возложена на конкретных архитекторов китайской политики, которым вменяли в вину не только ошибочные решения, но и сомнительную лояльность — возможно, не американскому флагу.

Суть здесь в том, что разрушительная сила дискуссии «кто потерял Китай?» возникла из наложения двух факторов: стратегического провала и токсичной внутренней политической атмосферы — напряжения, подозрительности и национальной тревоги за будущее.
Можно ли ожидать аналогичной дискуссии — «кто потерял Украину» — в ближайшие месяцы или годы? Похоже, что оба этих условия в нынешней войне вполне могут совпасть.

Во-первых, повторим: «поражение» Киева — по крайней мере в глобальном, нарративном смысле — сегодня более вероятно, чем подлинная «победа». Само существование первоначального 28-пунктного плана, крайне жёсткого по отношению к Украине, говорит о том, что преимущество на стороне России: США этот документ приняли и фактически давили на Киев. На мгновение Европа получила представление о том, что значит проигрывать Путину.

К счастью, теперь появилась надежда на частичное смягчение. Многие утешаются тем, что первый проект якобы был «разбавлен» в Женеве и Абу-Даби. Однако чем более приемлемыми эти предложения выглядят для Европы, тем меньше вероятность, что они устроят Москву. Вера в то, что пересмотренный текст — если его примет Украина — переложит ответственность на Россию и вернёт Трампа «на сторону Киева», противоречит предыдущему опыту. К тому же Москва всегда может сослаться на первоначальный документ Уиткоффа—Дмитриева как на своё лучшее предложение и объявить любые серьёзные изменения нарушением сделки, уже одобренной американской стороной во Флориде.

Если только Россия внезапно и без видимых причин не откажется от своих ключевых требований — а её относительное положение, напротив, улучшалось, — любой переговорный финал войны на данном этапе будет в основном на условиях Москвы и будет воспринят как победа Путина. Альтернатива — продолжение Украиной медленно проигрываемой войны с нарастающими издержками. При этом неясно, изменят ли ситуацию дополнительные европейские деньги: текущий спад на фронте объясняется не столько нехваткой финансирования или оружия, сколько другими факторами — прежде всего дефицитом живой силы и ростом возможностей российской армии, особенно в сфере дронов.

Так или иначе, любой вариант «жёсткого мира» для Украины почти неизбежно будет интерпретирован как её поражение — и поражение Запада, прежде всего Европы. А каковы политические условия, которые в сочетании с крупным геополитическим провалом способны породить дискуссию в стиле «кто потерял Китай»?

Здесь всё проще — и очевидно каждому. Европейская политика балансирует на грани, как никогда резко расколотая между «либеральной ценностной» евро-элитой-глобалистами и национал-популистскими инсургентами. Провалы политики ancien régime накапливаются повсюду: миграция, «зелёная» повестка, экономика в целом — не говоря уже об унизительной маргинализации Европы в геополитике. На этом фоне европейский истеблишмент сегодня однозначно «владеет» и украинской политикой, которая всё больше напоминает провал всех провалов.

В таких условиях, с учётом хода войны и внутреннего состояния Европы, дискуссия «кто потерял Украину» выглядит практически неизбежной — если только ситуацию не перевернут какие-то экстраординарные и непредсказуемые события. Нарратив поражения — даже если он не вполне обоснован — почти наверняка укоренится, учитывая политическую уязвимость европейского истеблишмента. И тогда начнётся большое политическое разбирательство по поводу решений, принятых европейскими лидерами с 2022 года.
Для оппозиции аргументация будет простой. Они скажут: цена поддержки Украины оказалась колоссальной — сотни миллиардов евро налогоплательщиков, опустошённые европейские арсеналы, разрушительный обратный удар санкций по России, прежде всего через энергетический кризис, ускоривший деиндустриализацию крупнейших экономик континента, включая Германию. И каков результат?

Разорённая страна, реки крови и перевооружённая Россия, ставшая гораздо более опасной, враждебной и сильной, чем прежде, настроенная на постоянное «серое» давление на Европу — или даже хуже.
Проблема России, скажут критики истеблишмента, изначально была с Украиной — двусторонний конфликт. Именно решение Запада вступить в него через прокси-формат, не имея никаких договорных обязательств перед Киевом, и привело нас на этот путь. То, что подобные аргументы во многом абсурдны и возмутительны, может не сыграть большой роли. Восприятие поражения на Украине просто переформатирует политический дискурс и сломает нынешний конформизм вокруг «основного нарратива» войны. Если Covid дал попутный ветер анти-системным силам, то война на Украине может вызвать ураган.
Каково будущее политического класса, который в этом сценарии будет восприниматься как соучастник катастрофы, ответственный за все издержки и последствия для Европы политики, закончившейся фиаско? Где была «честная ошибка», а где — идеологическая слепота евро-элитного либерализма? А оттуда — всего шаг до куда более зловещего, почти маккартистского допроса о лояльности европейских элит: своим народам или Украине. Именно так развивалась динамика спора о Китае после 1949 года — и её контуры уже угадываются сегодня.

В ответ те, кто окажется на скамье подсудимых будущей политики, вероятно, выстроят защиту по трём линиям. Во-первых, они обвинят Трампа — как делают уже сейчас. Во-вторых, удвоят ставку, заявив, что их политика была морально оправданной как «единственно возможный ответ» на вторжение Путина, а дипломатическая альтернатива — в частности поддержка раннего мирного соглашения в Стамбуле в марте 2022 года — была бы ещё хуже. В-третьих, они будут утверждать, что это не полное поражение и потому «оно того стоило», тем более что любой мирный договор сначала будет включать элементы «сохранения лица» для Украины. На бумаге эти аргументы могут звучать убедительно, но когда начнётся полноценная послевоенная борьба за виновных, всё будет зависеть от качества политического лидерства и жёстко выстроенных стратегических коммуникаций.

Дональд Трамп, впрочем, уже ведёт превентивную работу. Американская политика дистанцирования и переопределения Украины как «европейской проблемы», второстепенной для интересов США, отчасти может рассматриваться как попытка избежать ловушки образца 1949 года. В результате Европа рискует нести все политические издержки, если худший сценарий реализуется. Пока США сворачивали участие, Европа, напротив, наращивала вовлечённость, принимая всё большие риски и обнажая себя перед более жёстким политическим падением.
Остаётся надеяться, что дипломатия всё-таки сумеет принести справедливый и хотя бы относительно честный результат, которого так заслуживает мужественный украинский народ. Потому что в противном случае «потеря» Украины может на годы вперёд расколоть европейскую политику — с непредсказуемыми и, возможно, неисчислимыми последствиями.