Крови ли я хотел? Никогда! Так чего же я
жаждал? Творить. Живописать! На грубый холст накладывать
краски, исповедуясь в собственных снах, и чтобы кто-нибудь, кто
угодно, хоть раз взглянул бы и вскрикнул от восхищения. И это
все, клянусь честью. ... когда я ребенком выказывал
охоту к живописи, меня ставили носом к стене. Что оставалось
мне делать? Какое-то время я поручал это ей, но жалость жгла
сердце. Впрочем, вскоре стенам пришел конец, потому что
возникло новое течение - картиноречие. Течение было не хуже
других, но что же? Не успел я в это дело втянуться, как оно
всего за квартал само скомпьютеризировалось. А потом, в
каких-нибудь шесть недель, народился у нас дублизм. Ну, если
картина может сама с собой вести разговоры, то может и сама
себя написать, так ведь? Но я был человек упорный, я ждал, и
вот возник экскрементизм. Столовая ложка растительного масла на
одно полотно или четыре - на шесть. Если вдохновения нет -
касторка. Как устоять перед Тиранией Искусства? Вот мы и
травились цинковыми белилами и слоновой чернью, все как один,
однако это быстро вышло из моды. И пришел суицидизм, называемый
также самизмом. Сперва было брюхачество - художник шел и
выставлял свой живот, лакированный и с разными штуковинами,
которые держались на пластыре или вживлялись, но и это приелось
публике; поэтому на вернисаже стали оставлять голую бетонную
стену, а художник, обильно полив себя фиксатуаром, брал хороший
разбег и головой в стену, чтобы так уже и остаться -
натюрмортом в суицидальном стиле. Хотя удавалось это один
только раз, нашлись мученики искусства! У меня, однако, череп
был слишком крепкий, впрочем, бетон вскоре размяк, известное
дело..... А когда пошел мне двадцать восьмой годочек, был уже в моде генизм. Берем, значит, миксер и смешиваем разные гены, от гуся до гиены, чтобы получился monstre pittoresque [живописный урод (фр.)], но и это прошло,
скотинокартины вышли из моды. После был деструкционизм, или
угробианство коллег, но и оно уступило место новому течению,
креационизму. Это вам не какое-нибудь ковырянье в глине и
гипсе, но творения, достойные своей эпохи, - спутники в виде
золотых алтарей с аквариумами, в которых каждой акуле самочист
зубы чистит, или полицерковная безгравитационная урбанистика,
когда орбитальные храмы вытягивают свои телескопические башни и
колокольни в пустоте, как омары; но все это, увы, без наития,
без веры, и совершенно приватное, единоличное; каждое такое
творение надо было немедленно залить черной стекловидной
массой, чтобы уберечь от чужого глаза, а еще лучше - пустить в
распыл, но и это плохо крепило ослабленную волю к творчеству...

Станислав Лем. Осмотр на месте